Наташа Мозговая (mozgovaya) wrote,
Наташа Мозговая
mozgovaya

Categories:

Збейди, черновик

В Палестинской Автономии нынче новые хозяева. Интересно, что теперь будет с этими...



...На центральном блокпосте Дженина – запертая железная "карусель" посреди размокшего от дождя пустыря. Солдата у "вертушки" нет – он наблюдает сверху, с бетонной вышки.

"У нас учения, ты не сможешь пройти", разводит он руками. "Не знаю, когда они кончатся. Попробуй на следующем КПП".
Приходится делать круг и ехать к Джаламе.
Подъезжает армейский джип. "Израильтянка? Бумаги о том, что мы за твою жизнь ответственности не несем, есть? – солдатик просматривает документы, качает головой. – Была б моя воля, я бы тебя туда не пустил. Вчера там ранили еще одного солдата. Там одни террористы".
Чтобы не нажить себе неприятностей, я умалчиваю о том, что целью поездки является встреча с "разыскиваемым номер один" в этом районе - Закарией Збейди, командиром "Бригад мучеников Эль-Акца" в Дженине.
Массивные стальные ворота отъезжают в сторону, и я набираю номер Збейди.
"Я проехала КПП. Где тебя искать?"
"Ты лагерь знаешь?"
"Я на своей машине, с израильскими номерами. Боюсь, ваши мне далеко уехать не дадут".
"Хорошо, - он на минуту замолкает. – Подожди у поста палестинской полиции. Я кого-нибудь пришлю".
Через 15 минут по ту сторону дороги тормозит раздолбанная белая "Субару". Водитель кивает, разворачивается, и несется с бешеной скоростью в сторону лагеря беженцев. Я еду за ним и начинаю тихо материться про себя – дороги в Дженине сошли бы для БТРа, а мне жалко умирать в дурацкой дорожной аварии, тем более здесь.
В самом лагере – тесном муравейнике из низких бетонных строений я продолжаю гнать за "Субару" в гору, по лабиринту узеньких улочек, пока он не тормозит резко перед одним из домов.
Збейди, смуглый молодой парень в синей куртке вроде тех, что носят в израильской полиции, с автоматом на груди, легко поднимается с крыльца и терпеливо ждет, пока я собираю фотоаппарат, сумку, и закрываю машину.
"Не думал, что ты сюда доберешься, тем более одна", он изучающе смотрит на меня. "Не верилось к тому же, что тебя пустят".
("Учения", вспоминаю я).
"Учения, - Збейди криво усмехается, будто прочитав мои мысли. "Они что-то планируют. Вчера тут были "мистаарвим" (спецназовцы израильских погранвойск, переодетые арабами, - Н.М.), ловили "разыскиваемых".


...
- Сегодня израильтянку Тали Фахиму, которая собиралась стать твоим "живым щитом", присудили к трем годам заключения.

"Знаю, - говорит он. – В Израиле нет справедливого суда. Ее обвинили в том, что она якобы перевела мне план операции против боевиков в Дженине. На самом деле это я объяснил ей, что они собираются делать. Я знаю расположение домов на карте, и их тактику я знаю гораздо лучше Тали. Если бы она была из левого лагеря, ей бы ничего не было. Но из-за того, что она перебежала из правого лагеря, и стала неудобным прецедентом, ей сшили дело. Я надеюсь, что ее освободят в рамках какого-нибудь солашения. Если ей скостят треть, она через год окажется на свободе".

- Говорят, она просто в тебя влюбилась, и идеология тут довольно второстепенный фактор.

"Я люблю ее, но не той любовью, из-за которой люди женятся. Она мой друг. Она знала, что у меня есть жена и дети, и она всегда таскала моего сына на руках. Она знакома с моей женой, и у той не было с этим никаких проблем. Пресса придумала эту историю потому, что на ее день рождения я послал ей плюшевого медведя. Весь лагерь любит Тали. Сейчас и палестинские женщины-заключенные любят ее, некоторые знакомы с ней еще по Дженину".

"Когда она обо мне впервые услышала, она нашла мой телефон и позвонила. Мы начали с ней говорить о политике, почему мы не хотим "худны", о палестинском народе, о жизни в Дженине, о терактах. Тали думала, что весь палестинский народ – террористы, особенно в Дженине. Когда я рассказал ей о лагере, она сказала, что хочет приехать посмотреть на это своими глазами. Я сказалей, нет проблем. Она спросила: "Так что, я приеду, а ты убьешь меня?"Я ответил, что никогда не убью безоружного человека, который пришел с миром. Она сказала, хорошо, завтра я приеду. Я ей не поверил, но в 7:30 утра она позвонила, сказала: "Закария, я в автобусе, по дороге в Афулу". Я сказал ей, чтобы оттуда она взяла такси до Джаламе. Через 15 минут она перезвонила, сказал: "Я прошла КПП". Тогда я понял, что она не шутила, встал, послал ей такси к КПП, и она приехала в Дженин. Весь лагерь был разрушен, мы бродили тут между развалин и она дико боялась, что ее убьют. Потом она начала разговаривать с людьми здесь, и картина в ее голове поменялась, потому что то, что она видела здесь, не соответствовало тому, что она о нас слышала. Она переночевала в лагере, а утром вернулась в Тель-Авив. Через неделю позвонила, сказала, что хочет приехать опять. Я сказал, нет проблем. Она приехала, подружилась с женщинами, детьми, и сказала, что хочет помочь детям лагеря. Что так нельзя жить, когда они играют в пыли, в развалинах. Сказала, что нужно привезти им игры, чтобы они играли в безопасном месте. Я сказал, пожалуйста. Пресса узнала о том, что в лагере есть израильтянка, и пришли брать с ней интервью. Она спросила меня перед этим, готов ли я, чтобы она сказала, что хочет стать моим живым щитом, если меня придут "ликвидировать".

- А у тебя не было проблемы с тем, чтобы девушка защищала вооруженного мужчину?

Збейди смущается. "Я сказал ей: "Говори, что хочешь, но это невозможно сделать на самом деле. Нет проблем, чтобы до 9 вечера мы были вместе, но после этого нельзя, потому что ночью израильские солдаты не отличат тебя от нас. Ваши ребята ведут себя здесь не так, как ты привыкла их видеть в Израиле". В одну из ночей, когда они пришли делать "зачистку", она увидела, как они себя ведут, и чуть не умерла от страха. Когда они ушли, я спросил ее: "Ну, что скажешь теперь?" Она ответила: "Закария, я их правда не знала". Она опять дала интервью об этом, как израильские солдаты ведут себя в лагере беженцев, и это, видимо, не понравилось ШАБАКу, и ее арестовали".
...
Мы сидим в пустом доме, где стоят только пластиковые стулья, и наш разговор прерывают лишь вопли торговца помидорами, которому вздумалось предлагать свой товар именно здесь с завидным упряством. Збейди прикуривает, предлагает сигарету, и худой мрачный мальчишка неслышно вносит поднос с кофе, потом с чаем, потом опять с кофе. А я задумываюсь, что бы я подумала, если бы сообщили об его "ликвидации", которая, по всем признакам, лишь вопрос времени. Если проигнорировать его кровавый "послужной список", сидит напротив парень 29 лет, который в детстве был одной из звезд детского театра в Дженине, который организовала после первой интифады израильтянка Арна Мер. Из всей труппы в живых остался лишь Збейди.
С другой стороны, черт его знает, о чем он сейчас думает, и почему его палец не сходит с курка "М-16". Просто позвонила, сказал, что журналистка и хочу встретиться. Иди знай, кто меня подослал. Интересно, что он тут делает целыми днями, когда израильских солдат нет? Сидит на пороге с автоматом?
"Меня разыскивают, так что по ночам я не сплю, отсыпаюсь несколько часов утром, и жду, каждый день жду, что придут меня "ликвидировать", - отвечает он. "В самом лагере более безопасно, в город я не выезжаю уже почти 5 лет. Здесь улицы узкие, им трудно развернуться и проехать. Каждую ночь я жду. Что меня убьют. И каждое утро рождаюсь заново. Если бы ты не приехала, я бы сейчас спал".

- Не страшно?

- Страшно, конечно.

- Всех твоих "замов" уже уничтожили. Некоторые говорят, что это не просто так, что может, ты нужен израильским спецслужбам.

- Все зависит от политики. Когда затишье, им не нужно меня ликвидировать. Когда Шарону снова захотелось начать "точечные ликвидации" – меня опять разыскивают. И достаточно активно пытаются ликвидировать. Года 3 назад у них это почти получилось. Из окна я увидел троих солдат, которые подходили к двери дома. У меня не было времени и не было другого способа – я просто выпрыгнул с автоматом из двери и побежал. В меня выпустили очередь, две пули попали в спину, я обернулся и успел выстрелить в ответ. Метров через 20 я понял, что меня никто не преследует, пробежал еще немного, зашел в какой-то двор, залез там в курятник, и отлеживался, весь в крови, пока они не ушли. Только потом я позвал врача, и два месяца меня лечили. Но в принципе на моем месте тут мог оказаться любой".



- Ой ли?

- Ну хорошо, тут есть люди, которые живут почти нормальной жизнью и не прячутся по ночам. Но что мне делать? Если я сейчас сложу оружие и вернусь в дом, через час меня придут забирать и бросят в тюрьму. А я дал себе слово, что больше никогда не попаду в вашу тюрьму. Я уже просидел там 7 лет. Для вас это была операция "Защитная стена", а для нас битва в Дженине была Сталининградом.

- Сталинградом.



- Ну да. Я неделю скрывался под развалинами дома. Перебегал из одного места в другое, ел, что находил. Я предпочел бы умереть под развалинами, чем снова идти в тюрьму. Но они закончили свою работу и вышли. Теперь у нас новое кладбище шахидов.



- У тебя жена и двое маленьких детей. Где-нибудь вроде Чечни историю могли решить просто: забрать жену и детей и выставить ультиматум.

- Я бы все равно не сдался. Моя жена это тоже знает. Какая разница – могила, или пожизненное заключение? Даже если бы на меня напали, когда я был бы с сыном – я бы одной рукой прикрывал его, а второй – отстреливался, до конца.

- А твоя жена, ей не хочется нормальной жизни?

- Хочется. Но это то, что есть.

- Почему ты никогда не закрываешь лицо, как твои соратники из Газы?

- Я вообще против этого. Когда закрываешь лицо, ты срзу выглядишь преступником. Когда мир видит мое лицо, он понимает, что есть палестинский народ, и у него есть проблема.


...
Мы кружим по лагерю, и за нами, как тень, скользит мощный мужик – вероятно, телохранитель Збейди. Дом Збейди разрушен, и у развалин припаркован армейский джип.

у4

"Откуда?" – интересуюсь я. Он уклончиво пожимает плечами, но извлекает откуда-то из машины щиток машины, указывающий его былую принадлежность Армии обороны Израиля. Збейди даже не поленился прикрутить антенну.



Про то, где он достал свою куртку, он тоже предпочитает не распространяться. "Теплая куртка", говорит он, давая понять, что дальнейшие расспросы неуместны.


...
Жители лагеря оборачиваются при звуках иврита, но завидев Збейди, расплываются в улыбке. Он здесь хозяин и ему можно все, даже разгуливать посреди лагеря с сионистским врагом. Збейди принимает обожание: он останавливается пожать руки старикам, снисходительно бросает пару фраз налетевшим детям.



На улице холод, и детишки Дженина бегают в свитерах, но босиком, или в сандалиях.



- Их же могут из-за тебя убить.



"Я знаю, поэтому я их прогоняю, когда в лагерь заходит армия. Как-то когда они зашли ко мне, мой сын схватился за автомат солдата, и говорит: "Папа", потому что он привык видеть меня с оружием".



"Когда я вижу своих детей, - говорит он, вспоминая двухлетнего Мухаммада и восьмимесячную Самиру, - я забываю обо всем на свете. Но когда я задумываюсь о том, что будет с этими детьми, если ситуация не изменится, мне становится страшно. Тут нет ни парка, ничего. Вместо того, чтобы ходить в детский сад, они забираются на израильские танки. Мы в их возрасте боялись танков, самолетов. Эти не боятся ничего. Подходят ко мне, просят оружие. Если палестинскому народу не дадут свое государство, эти дети устроят следующую интифаду, и так до бесконечности".


...
Навстречу идет черный мешок с прорезями для глаз.
Збейди перехватывает мой взгляд: "Я не люблю, когда женщины так одеваются, - говорит он. – Она нас может видеть, а мы ее – нет? Нечестно".

- Ты вообще верующий?

- Я нормальный человек.
.....
В дженинской паутине одинаковых улочек сам черт ногу сломит, но Збейди легко находит дорогу. "Я не выходил отсюда почти пять лет, - поясняет он. - И я люблю это место. Здесь негде развлекаться, но мы и не развлекаемся. Три года назад сотни домов тут были разрушены – все те, что выкрашены сегодня в желтый цвет – и все отстроили заново, на деньги одного человека, который пожертвовал на это миллионы".

- Дженин называли "осиным гнездом террористов-самоубийц". Но в отличие от Газы, здесь я вижу только одного вооруженного мужчину. Где все остальные?

"Работают, хотя тут, в общем, негде работать. Ночью они выйдут с оружием. Если бы ты не приехала, я бы тоже сейчас спал".
...
За последние годы Збейди был ранен 8 раз. От разорвавшегося рядом минометного снаряда его лицо черно – порох глубоко въелся в кожу. "Роговица тоже пострадала", говорит он.

- И как ты видишь?

"Не очень. Но когда израильские солдаты заходят в лагерь, я их чую. Даже без стопроцентного зрения, я знаю, что происходит. Когда ты была у поста палестинской полиции, я же знал, что там происходит, хотя и не выходил оттуда. Здесь мне каждый доложит о том, что происходит. Можно было, конечно, сделать операцию, но для этого надо провести пару месяцев в больнице, а я не могу остаться на одном месте даже полчаса".

- Для обреченного ты ведешь себя вполне оптимистично.



"Это днем, когда я могу ходить по улице, разговаривать с людьми. Ночью, когда все спят, а я слоняюсь один, как собака, тогда появляются всякие мысли..."


...



На определенном этапе я перестаю обращать внимание на портреты "шахидов", расклеенные на стенах домов – их слишком много. Збейди вдруг резко останавливается возле одного из плакатов, на котором изображен очкастый серьезный парень. С автоматом, разумеется.
"Это шейх Махмуд, - говорит он. – Как-то мы сидели прямо здесь, на улице, и израильский снайпер в нас выстрелил. Пуля ударилась прямо между нами, и мы побежали в разные стороны. Потом его все-таки достали. Его "ликвидация" была самым страшным днем в моей жизни. Примерно год назад он катал на машине моего сына. Потом Мухаммад заснул, он передал его мне на руки, и сказал, что покатается еще немного. Я сказал ему: "Только не выезжай из лагеря, там беспилотный самолет, они кого-то ищут". Он поездил немного по лагерю, пока у него не кончился бензин, - и когда он выехал из лагеря заехать на заправку, в его машину выпустили ракету с вертолета. После его смерти я был готов убить любого встреченного израильтянина. Когда убили маму, я чувствовал то же самое. Она просто выглянула из окна, и солдат выстрелил ей в грудь. Тогда, в начале интифады, стреляли во всех – разыскиваемый, не разыскиваемый, с оружием или без – могли убить любого. Мой младший брат тоже погиб. Нас было 6 братьев и две сестры. Теперь один погиб, несколько в израильской тюрьме. Но пока будет продолжаться оккупация, будет и интифада. И нет больше смысла продолжать "худну".

- Почему? Ведь израильтяне вышли из Газы. А вы продолжаете обстреливать Израиль "Кассамами" и посылать смертников взрываться в
городах.


"Мы заключаем "перемирие" не с Израилем. Это договоренность с Палестинской Автономией. Американцы требуют от Абу-Мазена разоружить ХАМАС, но он не может сделать ничего, потому что Израиль не идет на уступки, не освобождает палестинских заключенных. Видимо, израильтяне не заинтересованы в "худне", Шарон отдал приказ возобновить "точечные ликвидации". Говорят, что палестинцы не хотят мира. А нам кажется, что израильтяне тоже не хотят мира. А что касается Газы – вы это сделали больше для себя, чем для нас. Избавились от "обузы" – полутора миллионов палестинцев, а с экономической точки зрения просто выбросили их на свалку. И естественно, борьба продолжается, потому что никакой народ не хочет жить при оккупации. Раньше говорили, закончим с Ираком – займемся проблемой палестинцев. Теперь говорят об Иране. Закончат с Ираном – заговорят о Сирии. В этом проблема.

- Что будет на выборах?

"Лучше если бы их не было. Кому нужна демократия под обстрелом? У нас есть и внутренняя проблема – слишком много партий. А при нынешнем положении мы не очень можем себе это позволить, когда каждый тянет в свою сторону. Я очень уважаю Шарона за то, что он сильный лидер, который остается со своим народом. Когда была битва за Дженин, он был здесь. Он – хороший лидер для своего народа. Сильный. У вас говорят – сильный на войне будет сильным и в мирное время. Пока у нас нет такого лидера, который объединит всех, будет продолжаться борьба".

- Почти все твои друзья стали плакатами на стенах Дженина. Ты давно на прицеле у спецслужб. Кто будет воевать? Дети?



"Народ. Народ нельзя уничтожить. Во время второй мировой войны фашисты думали, что они уничтожили еврейский народ. Положили 6 миллионов, но народ-то жив?"



- Палестинский народ даже по опросам ваших социологов устал от войны.

"Все устали. Но все также хотят свободы. Если бы у меня был один день свободы, я бы провозгласил палестинское государство. С четкими границами".



- Какими?

" Границами 67-го".

- А как насчет твоих коллег, которые хотят "сбросить евреев в море"?

- Это придумали израильтяне. Чтобы весь мир считал, что мы хотим их уничтожить. Палестинцы такого не говорят.

- Ты уверен, что за то, что ты сейчас сказал, твои же соратники не объявят тебя коллаборационистом?

- Когда солдаты заходят в лагерь, все видят, что я делаю. И знают, кто такой Закария Збейди. Мы много помогаем жителям лагеря. Даже сейчас, когда дали деньги на восстановление домов, кому-то досталось больше, кому-то меньше, мы решаем эти споры.



- Когда-то ты говорил, что для тебя любой израильтянин, попавший на территории, - смертник.

- Я сказал это после смерти матери. Я возненавидел тогда левых за то, что никто из них даже не позвонил поинтересоваться, как мы там, что с нами происходит. И никто из них ничего не сделал. Сейчас – тот, кто придет без оружия и с миром, здесь в безопаности. Понятно, что на любой войне бывают ошибки и его могут принять за кого-то другого.



- После терактов в Израиле ты радуешься?

"Я сказал, что в каждой войне бывают ошибки. Я не знаю, до какого состояния нужно дойти, чтобы захотеть пойти взорваться. Я, после всего, что я пережил – ранения, смерть близких, друзей, даже с тем, что меня могут убить в любой момент – я все равно не готов на это пойти. Это делают только те, кто потерял всякую надежду, кто уже не видит света в конце туннеля. Мой двоюродный брат (показывает на плакат) пришел ко мне и попросил взрывное устройство. Я ему отказал. Тогда он обратился еще к кому-то. Он обращался ко многим, и в итоге нашел. Просто он принял такое решение. Почему? Не могу ответить за него. Я сам еще не дошел до такого состояния.



- Кто их вербует?

Збейде раздражается: "Да никто их не вербует. Человек не может послать другого человека на смерть. Человек, который не хочет умереть, никогда не выполнит такой приказ. Иногда ваши устраивают провокации – снимают какие-то блокпосты, пропускают. Лично для меня есть разница между солдатами и гражданским населением. И когда я слышу о теракте, я не радуюсь. Я всегда был против терактов. Хотя бы потому, что когда ты взрываешься, ты не контролируешь то, кого ты убиваешь. Поэтому я всегда предпочитаю давать оружие. Если ты видишь ребенка, ты в него не стреляешь. Но в любом случае обычно такие операции делают не на пустом месте, а в ответ на какой-то ход израильской армии. И если кого-то убили, моего друга – в тот момент мне хочется, чтобы погибли хоть все израильтяне. Когда после смерти шейха Махмуда ко мне пришел израильский журналист Гидон Леви, я держал палец на спусковом крючке, и думал: убить его, или не убивать? Я хотел убить каждого израильтянина. Но он начал говорить, и я подумал: неудобно как-то, что, я убью его теперь? Я бы предпочел, чтобы два народа сами решили свои проблемы. Везде, где в дело влезают сверхдержавы, войны не заканчиваются. У них есть свои интересы, и конфликт только разрастается".



Когда я цитирую ему неудавшихся смертников из израильских тюрем, которые хотели "убить как можно больше евреев", Збейди презрительно кривится. "Такого не бывает. Тот, кто не взорвался – не шахид. Тот, кто решил взорваться, его невозможно остановить. Эти просто этого не хотели".

- Почему-то у меня есть ощущение, что своему народу ты говоришь другие вещи. Положим, хвастаешься тем, скольких ты убил. Для
израильтян ты ведь террорист.




"Я сам себя считаю воином. Я ничего не стыжусь. Я воевал с первой интифады, когда я мальчишкой бросал камни, и до сих пор. О таких вещах не рассказывают прессе, но все знают, кто такой Закария Збейди. Я не радуюсь, когда человек погибает. Но я и не сожалею ни о чем, что я делал. Если израильское правительство встанет и скажет: "Мы сожалеем о том, что мы сделали палестинцам" – я тоже встану и скажу, что сожалею о том, что сделал я. В 15 лет я попал в израильскую тюрьму, и в 1993-м меня освободили в рамках соглашений Осло. Так что вместо школы я прошел школу тюрьмы. И я не собираюсь туда возвращаться".

- Зачем в таком случае после освобождения ты начал работать в Израиле?

"Когда я вышел из тюрьмы, все мои друзья, которые все эти годы работали, уже были устроены. А у меня не было ни гроша за душой, ничего. Я пошел работать н Автономию, но мы получали около 700 шекелей в месяц, ничто. И я искал способы заработать побольше и быстро. Я подделал израильское удостоверение личности, и пошел работать в Израиле – на стройке, в пекарне, везде. У меня до сих пор куча друзей в Израиле. Почти все, кого я встречал, говорили, что палестинцы заслужили свое государство. Даже какой-то раввин, который пришел проверять кашрут в пекарне, где я работал, спросил, откуда я, и узнав, что из Дженина – поговорил со мной, и сказал, что мы должны получить свое государство. У меня нет проблем с израильтянами. У меня есть проблема с израильской политикой по отношению к палестинцам".

- А палестинцев-коллаборационистов вы до сих пор вешаете?

"Нет, мы с ними разговариваем. Во время первой интифады было много ошибок, убили много людей, которые не имели к этому никакого отношения. Вокруг меня было несколько таких. Одному из них я увидел, как поступил платеж за телефон. Я позвонил с его телефона на тот номер, ответил человек из ШАБАКа в Рамалле. Я сказал ему: "Говорит Закария Збейди из Дженина" – и он сразу бросил трубку. Здесь коллаборационистов не трогают. Это наша болезнь, ее надо лечить. Тут у нас большие семьи, что, ты пойдешь и убьешь у них кого-то? Лучше поговорить".
...
Мы забредаем на "кладбище шахидов" посреди лагеря. Рядом на пустыре играют дети.
"Большинство могил тут – с 2001-го, - говорит Збейди. "Есть много ребят из одних и тех же семей. Люди не хотели, чтобы с ними повторилось то же, что в 48-м и в 67-м.
"Но у вас же все, кто умирает сейчас, автоматически становятся шахидами, нет?"
Но Збейди, остановившийся напротив могилы шейха Махмуда, не замечает ерничества, и серьезно кивает: "Да, у нас сейчас все шахиды".

- Если ты доживешь до мирного времени, что ты будешь делать? Боевикам обычно трудно привыкнуть к затишью, так что у них есть интерес, чтобы война продолжалась.

"А что, в мирное время не нужна полиция? Палестинскому государству понадобится армия. В политику я точно не пойду, я в это не верю, у меня на это не хватит терпения, потому что я парень с нервами. К тому же я не умею врать".

- Эль-Каида, Хизбалла и прочие заявляют, что они ведут борьбу в том числе за вас. Вам это помогает?

"Нет. Для арабских стран палестинцы что-то вроде вешалки, каждый норовит повесить на нас то, что ему удобно. Но в итоге стреляют – по нам. Когда они устроили теракты в гостиницах в Иордании, тоже говорили, что это для нас. А кто погиб? В основном – палестинцы".

- А что скажешь о том, что из всех арабских стран только Иордания предоставила палестинским беженцам гражданство?

"В этом у меня к ним нет претензий. Они не должны чувствовать там себя дома. Потому что в итоге они должны вернуться сюда. У вас есть арабы в Яффо и в Назарете и в Хайфе и еще в куче мест, так что нет проблем".

- Кроме того, что тогда премьер-министром изберут не Шарона, а Ахмеда, нет?

"Ну и что? По мне, пусть будет государство двух народов, с двумя флагами. До 48 арабы и евреи как-то уживались вместе. Будут выборы, будет демократия".

- А ты сам откуда?

"Из Кейсарии".

- И как ты оказался в Дженине?

"В 48-м году".

- Тебе разве не 29 лет?

"Мой дедушка оттуда".

В этот спор я не собираюсь влезать, и Збейде не настаивает.

"Хочешь посмотреть на лагерь сверху?" предлагает он.



"Только не на твоей машине", категорично заявляю я. "Поди знай, когда израильской армии вздумается пальнуть в тебя ракету".

"Ладно, поехали на твоей", сдается он. "А вообще интересно, кто из нас умрет раньше. Вы, журналисты, даже в бОльшей опасности, потому что вы оказываетесь посередине. Впрочем, ты всегда если что можешь переквалифицироваться. А у меня выбора уже нет".
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 429 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →